Детские истории

Ранил!

- Б 6

- Убил!

- Ставлю Лелека и Болека против Дональда!

Это ее одноклассники пришли после школы в гости и жестоко рубились в Морской бой на фантики.

Мода тогда у них была такая. В карты в третьем классе, вроде бы еще рано, в шахматы – скучно, а в Морской бой – самое оно.

Я не препятствовал - дело молодое, только иногда просовывал строгое лицо в дверь и просил вести себя потише, карапузы сдавленно хихикали, но на некоторое время затихали.

Вдруг, ни с того ни с сего, в мою комнату вошла Нина вся в слезах и вздрагивая от всхлипываний, сбивчиво рассказала:

- Я проиграла все свои девять фантиков, потом хотела отыграться, поставила твою «Катю» и опять проигра-а-а-а-л-а-а-а…

От злости, я чуть магнитофон об пол не разбил. «Катя», была гордостью моей коллекции, почти новенькая, дореволюционная сотня с портретом Екатерины, Вообще-то, если честно, у меня их было две, но ведь это не повод брать чужое без спроса, да еще и проигрывать своим паршивым пионерам…

В бешенстве, я вбежал в подпольное «игорное заведение», но увидев вусмерть перепуганные лица детишек, несколько подостыл, даже свою «Катю» отбирать не стал.

Выигрыш – есть выигрыш, святое дело…

Разогнав игроков поганой метлой по домам, я закрылся у себя в комнате и загрустил.

Через пару часов, сестра выждала подходящий момент, виновато подошла ко мне и с энтузиазмом заговорила:

- Пожалуйста, дай мне вторую «Катю», я с ней завтра в школе обязательно отыграюсь, вот увидишь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Я посмотрел на Нину и мне стало ее дико жаль. Жаль от того, что эту маленькую наивную девочку в розовых очечках, мне придется сейчас окунуть в паскудную взрослую жизнь, с ее непионерским коварством и обманом, но уж очень мне хотелось вернуть назад свою «Катеньку».

Вручил сестре оставшуюся реликвию и в двух словах объяснил, как нужно играть в Морской бой, чтобы гарантированно выигрывать.

Бедная моя пионерка от этих объяснений испытала настоящий культурный шок и после этого полночи не спала - все размышляла над беспредельностью человеческой подлости. После такого и в Деда Мороза запросто верить перестанешь…

Это же уму не постижимо, как это можно – НЕ РИСОВАТЬ СВОИ КОРАБЛИ! ?

На следующий день сестра пришла из школы позже обычного и в каком-то странном возбуждении, в одной руке, портфель, а в другой, почему-то, книжки и тетрадки.

С порога она торжественно вручила двух моих «Катенек» и я зачем-то спросил:

- Нина, а почему учебники и тетради у тебя в руках, а не в портфеле?

Нина отложила горку книг, открыла свой портфель и из него, как из детского рога изобилия, на пол посыпались сотни и сотни разноцветных фантиков, открыток и календариков, всех видов и размеров…

Я потихоньку вышел из ступора и сказал:

- Завтра же пойдешь и раздашь обратно все выигранные фантики и больше никогда в жизни в Морской бой не играй, а то я схожу в школу и расскажу – как ты все это выиграла

…С тех пор сестра и вправду забросила азартные игры, а в Деда Мороза, по-моему, верить так и не перестала...

звоню ветеринару, идём, открываю машину - она по-молодому прыгает в неё, с довольной мордой.

Хм, откуда такая прыть, всю неделю умирала, а в воскресенье хоронить некого?

Приезжаем, выпрыгивает из машины и пружинистой походкой следует на лужайку перед ветеринарной клиникой, с удовольствием всё обнюхивает, метит, да ты здорова, хитрая бестия!

Ну, коли тут, пошли, обследования, анализы, ветеринар в смущении: всё вроде в норме, давай дадим ей противовоспалительные обезболивающие попить пару недель, может, её артрит мучает...

Может.

Расплачиваюсь, не слабо так сходили, по расходам.

Сколько?

Что-то среднее между хорошим французским рестораном и походом в район красных фонарей.

Идём к машине, морда довольная, походка гарцующая, пружинистая, как подменили мою симулянтку, рада, что провела время с хозяином, удостоилась его внимания и на бабло раскрутила!

Ах, чтоб тебя!

С аппетитом почавкала и завалилась дрыхнуть как ни в чём не бывало.

Мнда...

Что-то это мне напоминает, только вот что?! ?!

Задумался, покопался в памяти и вспомнил...

Мне лет 11-12, ангина, проходит, симптомов нет, а в школу не хочется, надо прочитать массу книг, поваляться до полудня в постели, тащиться по слякоти в школу не хочется, что делать?

Семья, напомню, медицинская, закосить не просто, мама фельдшер, в медицине разбирается очень неплохо.

Тэк-с, где тут у нас " Полный медицинский справочник фельдшера ", ищу подходящую хворобу, осложнения ангины, нахожу подходящую - ревматизм, читаю симптомы, подходит.

Косил я под больного грамотно, заморочил маму, она через три дня сдалась лечить мои симптомы домашними средствами, спросила совета у педиатра, та выслушала по телефону меню сварганенных мной жалоб и немедленно посоветовала идти к специалисту - педиатрическому ревматологу...

Записываемся на приём, через пару дней.

А надо сказать, что я уже сжился с симптомами, частью поверил в них и даже начал их испытывать, вошёл в роль страдальца ужасным заболеванием с ужасными же болями.

Не прокатило.

На подходе к поликлинике я с ужасом понял, что симптомы улетучились, чувствую я себя великолепно, мама начинает что-то подозревать, надвигается разоблачение мнимого больного.

И точно: врач быстро понял психосоматический характер моих болей, испугал описанием лечения( курсы болючих внутримышечных уколов), заметил, что с этим диагнозом меня и на пушечный выстрел не подпустят к моему фехтованию, да и к любому спорту, кроме шахмат.

Игра явно не стоила свеч, не надо мне ревматизма, отпустите домой, дяденька-ревматолог, анализы были нормальные, врач дипломатично сказал маме: миозит, может, ревматизмом здесь не пахнет.

Мама успокоилась и мы пошли домой, завтра я не пошёл - полетел в школу, ужасаясь как близко я был к провалу, радуясь, что бициллин не добрался до моей тощей задницы...

Отец ещё несколько лет называл меня "аггравантом - симулянтом " , термин времён Великой Отечественной, намекал что самострелов отдавали под трибунал, ну, так, чтобы я не заигрался опять в больного.

А потом пошли совсем другие игры, во врача, игры серьёзные, взрослые, в медицине молодые быстро взрослеют.

Прошло лет 40 с хвостиком, моя собака решила повторить мои трюки, на мне!

Так карма настигла меня, псина обвела меня вокруг лапы и распушила на хорошие расходы, в наказание за грехи молодости.

Поделом, заслужил...

и конкурентка). Отец почти сразу снова женился, с официальным объяснением - «чтобы у оставшихся четырех детей была мать», но в результате две старшие сестры (в том числе моя бабушка) последовательно из дома от мачехи сбежали - в совсем ранние, подвернувшиеся по случаю замужества (это было несложно, ибо все девочки семьи Домогатских считались редкими красавицами). Я уже в совсем раннем детстве понимала - о таких событиях хорошо и сладко читать в больших классических романах в строгих жестких обложках. Вспоминать же их как события своей собственной жизни - очень так себе опыт. Поэтому бабушку я ни о чем не спрашивала. Но любые обмолвки взрослого человека (который к тому же меня фактически воспитывал) при этом подмечала, как обычный советский ребенок с высокой концентрацией внимания. И вот однажды бабушка как-то совершенно вскользь, не отрываясь от миски с тестом, резания капусты или еще чего-нибудь такого, произнесла:

— Когда был голод, я мечтала, что когда-нибудь совсем вырасту, разбогатею и тогда буду каждый день покупать себе белую французскую булку и сама ее съедать.

Я ничего у бабушки не спросила, но все запомнила и много чего себе представила (к этому моменту я уже умела читать и прочитала сколько-то сентиментальных книжек про «бедных голодающих детей»).

У наблюдательности и высокой концентрации, которыми я отличалась в детстве, было одно неожиданное следствие - я всегда внимательно смотрела себе под ноги и много всего находила. В основном монетки, но иногда и бижутерию. В числе прочего я за детство нашла три серебряных и два золотых кольца, а также одну золотую сережку с изумрудом. Все найденные мною украшения бабушка с гордостью демонстрировала старушкам на скамейке (они подробно обсуждали пробу и камни, все по очереди примеряли отчищенные от земли и грязи кольца и выясняли, кому оно «как раз»), а потом бабушка при полном одобрении дедушки с невозмутимой прилежностью относила найденные мною украшения в «бюро находок». Я сама считала это вполне естественным, а вот мою маму все это, кажется, удивляло и она бы возможно предпочла другой исход (одно из колец, как я теперь вспоминаю, было прямо очень красивым и изысканным), но спорить с бабушкой она не решалась.

Монеты же, найденные мною на улице или во дворах, я считала своей законной добычей и дома о них, на всякий случай, не упоминала (здесь надо подчеркнуть - никаких «карманных денег» у меня и моих друзей не было и в помине - при том наши семьи не были бедны и, видимо, просто сама эта идея не приходила нашим родителям в голову - «у них же все есть, сыты-одеты-обуты, что им еще может понадобиться?»).

И вот вскорости после разговора «о булках» мне очередной раз крупно повезло - я нашла закатившуюся под поребрик монетку - целых 20 копеек!

Хорошенько поразмыслив и все прикинув, я отправилась в ближайшую булочную и купила там две небольшие булки, которые так и назывались «булка французская». Стоили они семь копеек каждая. Мы их никогда не покупали - они были маленькими, а у нас была семья из пяти человек, поэтому всегда покупали хлеб и большие батоны. На кассе я (у меня уже все было продумано) сказала:

— Дайте мне, пожалуйста, на сдачу две трехкопеечные монетки. Мне нужно в автомат с газировкой.

Женщина на кассе глянула на меня сверху вниз, чуть качнула прической и не улыбнувшись (тогдашние торговые работники не улыбались примерно никогда) дала мне две монетки по три копейки.

Засунув булки за пазуху (никаких пакетов в то время не было, а в бумагу булки и хлеб, в отличие от колбасы и сыра, не заворачивали), я вприпрыжку побежала с Невского обратно во двор и, встретив там подружку (на это я и рассчитывала), радостно сказала:

— Пошли скорее к метро газировку пить! У меня две монетки - каждому по стакану!

У метро пл. Ал. Невского стоял целый ряд автоматов с газированной водой. Стакан воды без сиропа стоил копейку. С сиропом - три копейки. Стаканы стояли тут же. Их сначала мыли, переворачивая вверх дном (внутри бил такой фонтанчик и стакан надо было крутить рукой), а потом подставляли под отверстие и кидали монетку. Во дворе ходили всякие слухи, что американские шпионы из интуристовской гостиницы «Москва» специально инфицируют эти стаканы всякими ужасными болезнями, но мы с друзьями этим слухам не верили - вот только шпионам и дела, стаканы заражать… В некоторых автоматах можно было кнопкой выбирать сироп - апельсиновый или лимонный.

Мы с подружкой с удовольствием выпили по стакану воды и я сказала, что мне надо домой. Подружка удивилась, но кажется не расстроилась и конечно ничего не спросила (сейчас, во времена массовых и публичных «душевных стриптизов», просто поразительно вспоминать, насколько мы не были склонны ничего о себе сообщать, и равным образом «лезть в душу» другому человеку) - и побежала рассказывать остальным дворовым приятелям о своей неожиданной удаче с газировкой.

Я же отправилась домой к бабушке. По пути я испытывала странное для себя и удивительно приятное чувство, которое вероятно правильно будет назвать «душевной наполненностью». Я была довольна собой в мире и миром в себе. Я себе нравилась и была уверена в том, что поступила и поступаю правильно (отмечу, что это был редчайший эпизод - не случайно я его помню и посейчас, спустя много лет. Обычно и я и мои дворовые сверстники хронически считали себя недостойными и виноватыми - даже если сходу и не могли сообразить в чем именно). А тут все сошлось - я потратила найденную монетку на булки для бабушки, о которых она когда-то мечтала, а на сдачу не сама выпила газировку, а еще и угостила подружку! Ух, какая я хорошая и - ух! - как хорош мир вокруг! Чуть-чуть смущала меня мысль о человеке, потерявшем 20 копеек. Но совсем немного, ведь - честно! - у меня совсем-пресовсем не было возможностей ему их вернуть…

Я пришла домой и выложила булки на стол в кухне. Бабушка повернулась от плиты и спросила:

— Что это? Откуда?

— Это булки. Я монетку на улице нашла и купила.

— Но зачем? - бабушка явно искренне удивилась и от непонимания ситуации почти разозлилась (все покупки я всегда делала строго по ее указанию). - У нас есть хлеб. И почему в ботинках на кухню? И хлеб - грязными руками…

— Это тебе булки, — сказала я. — Они «французские».

Бабушка уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще, окончательно уничтожающее меня вместе с моей неуместной хозяйственной инициативой, но тут вдруг до нее дошло.

Она побледнела (кажется, на моей жизни только бабушка и умела так «аристократически» бледнеть, прямо как в книжках описывают), а потом вдруг развязала тесемки кухонного передника, сняла его и молча вышла из кухни.

Я за ней конечно не пошла. Убрала булки в хлебницу и отправилась делать уроки. Бабушка потом долго сидела в комнате у стола и курила папиросы «Беломор». А на следующий день сделала лимонное желе, которое я очень любила.

словно подменили.

- В порядке, - говорит. - Просто не выспался.

Ну в порядке - так в порядке. Но поглядываю на него периодически. Через какое-то время замечаю, что Даня то и дело почёсывается. Ещё раз уточняю, всё ли хорошо. Говорит, что хорошо.

Минут через двадцать пять он встаёт, сдаёт бланк, заполненный максимум на четверть, наклоняется ко мне и шепчет:

- Можно я пойду к классному руководителю домой отпрашиваться? Я болею, у меня температура со вчерашнего вечера.

Да ё-моё!

- Ты вообще зачем пришёл в школу с температурой? Врача надо было с утра вызвать. Мама что, не в курсе?

- Так мама меня и отправила в школу. Сказала, никому не говорить, что я болею, потому что если я не напишу контрольную нормально, то тройка в четверти выйдет. А после школы врача вызовем...

Итоги ситуации таковы:

1. У Дани оказалась ветрянка.

2. Он заразил соседа по парте Мишу и классного руководителя, которая переболела очень тяжело и долго была на больничном.

3. Контрольную он, разумеется, написать всё равно не смог.

Уважаемые родители. То, что некоторые из вас не думают о здоровье чужих детей и учителей, мы давно поняли. Но пощадите хотя бы здоровье своих собственных.

Что касается исправления троек и прочих неприятных оценок, то с любым вменяемым учителем можно договориться об отсрочке выставления четвертных оценок заболевшему ученику. Это не конец света, правда.

дочка Соня. Девочка добрая, но ленивая, как ноутбук с убитой батареей: работала только на вдохновении и ровно два часа в сутки.

Новость о том, что летом предстоит учиться, Соня встретила с философией зэка, внезапно узнавшего о продлении срока:

— А зачем вообще учиться, когда каникулы? Это же… каникулы.

Саша сел рядом, не пытаясь изобразить из себя героя из передачи про воспитание. Его целью было не переломить её, а понять — что скрывается за этой каменной стеной нежелания.

— Сонь, — сказал он. — Давай договоримся по-людски. Никакого «надо». Просто летний эксперимент. Выполняешь — в сентябре получаешь айфон. Но главный приз — ты узнаешь, на что действительно способна. А учиться мы будем… как цивилизованные люди.

Она скривилась, но слово «эксперимент» и конкретика «айфон» сделали свое дело. Саша, понимая, что входит на минное поле семейных отношений, заранее заручился поддержкой командования. Сказал невесте:

— Дай мне карт-бланш на её учебный фронт. Чтобы я не был злым отчимом, а ты — заложником между нами.

Невеста тяжело вздохнула и махнула рукой:

— Пробуй. Только без героизма.

— Боюсь его, как огня, — честно признался Саша.

И он объяснил Соне их систему — «Эксперимент по очистке внутреннего пространства».

— Каждый день — одно маленькое дело. Не подвиг, а шаг. Но главное правило: сначала ты 10 минут легально ноешь. Имеешь полное право на свою ненависть к задаче. А потом — 10 минут делаешь. Не для школы, а чтобы доказать себе, что ты сильнее своего «не хочу».

Их первый «сеанс» выглядел так, что Саша потом долго отходил. Она сидела с учебником по математике, как будто держала инструкцию по обезвреживанию бомбы.

— Что чувствуешь? — спросил он.

— Хочу выть.

— На математику?

— На жизнь.

Саша слушал, и ему становилось тяжело дышать — будто её апатия была густым сиропом, заполнявшим комнату. Он не анализировал, а просто находился с ней рядом в этом ватном состоянии, и это стоило ему сил. Но это была цена. Пока Соня ныла — она потихоньку расслаблялась. И когда расслабилась — вылезло главное: она ненавидела не математику, а вечное ожидание, что её сейчас будут поправлять и торопить. Они сделали один пример. Всего один. Не для галочки, а как акт освобождения — чтобы тело забыло, что значит дёргаться при виде дроби.

С уборкой был отдельный цирк. Соня смотрела на швабру, как на орудие пыток.

— Что она тебе говорит? — спросил Саша.

— Что жизнь — боль.

— Это твоя мысль или мамина?

— Мамина… но я её усвоила.

Они посмеялись. Потом убрали не комнату, а один угол, который бесил её больше всего. И вдруг стало легче дышать — именно ей, не комнате.

А потом была их самая мощная сцена. Соня листала учебник по Python, закатила глаза и с вызовом выдала:

— Может, я вообще создана не для работы, а для любви?

Саша посмотрел на неё не как на ребёнка, а как на взрослого, стоящего на краю важного открытия.

— Именно для любви и нужно расчистить завалы. Представь: любовь — это штука яркая. Она накрывает всё, и твой внутренний мусор в том числе. И тогда он не исчезает, а начинает тлеть и прожигать тебя изнутри. Мы же не хотим, чтобы тебе потом пришлось тушить пожар в собственной душе? Мы сейчас не код учим. Мы готовим почву. Чтобы когда придёт любовь, ей было что освещать, а не что жечь.

Она зависла. Ей никто раньше не говорил, что её внутренний бардак может быть чем-то опасным для неё же самой. Не давил, не стыдил — а бережно предупреждал о законах эмоциональной физики.

Были, конечно, и сбои. Однажды она после «чистки» ходила как человек, которого эмоционально покусал собственный мозг. Саша вынес вердикт:

— Всё. Эксперимент на сегодня приостановлен. Легально. Фиксируем усталость и идём на тихий час. Это не провал — это техобслуживание души.

Она легла, как кот под батарею. И впервые отдохнула, а не провалилась в телефон.

Лето шло — и Соня не стала ни гением, ни Золушкой. Школьным предметам она не научилась блестяще — и не обязана. Но она прошла свой эксперимент. Научилась замечать, что у неё творится внутри, и что с этим можно делать не войну, а уборку. Не героическую, а человеческую. К августу у неё в глазах появилась лёгкость, идущая не от новых знаний, а от того, что ей перестало быть страшно сталкиваться с собой.

В конце лета Саша застал их обеих на кухне — Соню и её маму. Они не спорили об учёбе, а просто пили чай, и Соня, смеясь, рассказывала, как «чистила» ненависть к швабре. И в её смехе не было ни вызова, ни надрыва — только спокойная лёгкость. Саша смотрел на них и понимал: он не ставил эксперимент. Он просто помог девочке найти выключатель от света в её собственной комнате. А когда внутри горит свет, ты перестаёшь бояться не только внешнего мрака, но и теней в самом себе. И это, пожалуй, единственная победа, которая имеет значение.